Екатерина Соловьева: Как забытые фотоархивы советской деревни открывают утраченную историю

Екатерина Соловьева — уникальная личность. После двадцати лет жизни и успешной карьеры фотографа-документалиста в Германии, в 2022 году она вернулась в Россию не в родную Москву, а в глухую костромскую деревню. Здесь Екатерина с энтузиазмом погрузилась в поиск забытых архивов сельских фотографов на заброшенных чердаках. Она тщательно очищает пленки от плесени и грязи, сканирует их, переводит в цифровой формат и систематизирует, тем самым восстанавливая почти утраченную, непосредственную и искреннюю историю русской деревни. За последние четыре с половиной года ей удалось собрать тысячи пленок и десятки тысяч кадров. В интервью Екатерина Соловьева делится своими удивительными открытиями, размышляет о том, что люди помнят и что стремятся забыть, и рассказывает о восхитительной, порой несчастной, родной и незнакомой, навсегда уходящей русской-советской деревне.

Найти драйв и обрести счастье

Возможно, свобода воли заключается в смелости радикально изменить свою жизнь, не позволяя себе увязнуть в комфортной рутине, привычках, отношениях или стереотипах. Это значит решиться и сделать то, что вернет полноту жизни, позволит снова почувствовать драйв и быть по-настоящему счастливым.

Общаться с Екатериной Соловьевой легко и приятно, как бывает легко с веселыми, счастливыми людьми, увлеченными своим делом, которое у них к тому же отлично получается.

Екатерине 48 лет. Она выросла в столичной интеллигентной семье: ее отец — писатель, а мать всю жизнь работала редактором в ТАСС. В 2002 году, окончив редакционно-издательское отделение факультета журналистики МГУ, Екатерина почти сразу переехала в Германию, где ее мужу предложили хорошую работу. В Гамбурге она воспитывала двоих детей и увлеклась фотографией. С 2007 года она работала профессиональным фотографом-документалистом, много и успешно снимая, особенно на Русском Севере — в Архангельской, Костромской, Вологодской областях, Карелии и на Белом море. Ее работы активно публиковались, выходили книги и фотоальбомы, принося заслуженные награды.

Однако внезапно (или, возможно, это было давно обдуманное решение) она решила кардинально изменить свою жизнь. Екатерина вернулась в Россию, снова вышла замуж — ее супруг известный архитектор-реставратор, занимающийся восстановлением шедевров русского деревянного зодчества. Она поселилась в деревне. И вместо того чтобы снимать, Екатерина теперь занимается фотоархеологией — поиском и восстановлением архивов забытых и неизвестных сельских фотографов. Ее планы простираются на многие годы вперед.

«Два часа копалась в птичьем помете, выудила 17 пленок»

На вопрос, как случилось, что профессиональный, известный и успешный фотограф-документалист променяла фотосъемку на лазание по заброшкам, доставая из мусора и птичьего помета выброшенные пленки и негативы для их восстановления и сканирования, Екатерина Соловьева ответила:

«Как фотограф-документалист, я не могу работать над серьезным проектом без глубокого погружения в историю местности, которую снимаю. А история всегда связана с архивами. Поэтому, приезжая куда-либо, я обязательно спрашиваю, кто занимался фотографией и где можно найти эти снимки. Впервые с подобным архивом я столкнулась в 2017 году в Тверской области, когда снимала тверских карелов. Местный житель отдал мне несколько пленок своего отца, снятых в 1970-е годы. Я их отсканировала и буквально погрузилась в мир черно-белой советской пленки и деревенского быта того времени.»

На фотографиях они были все такие настоящие, живые, классные: ушанки, ватники, гармошки, водка, душа нараспашку!

«Сейчас я смотрю на это спокойно, но тогда это было для меня откровением. И вот с того момента я поняла, что всегда буду искать старые пленки.»

«В 2021 году я приехала по делам в Солигаличский район Костромской области и в одной из деревень в маленьком музее увидела несколько любительских фотографий. Спросила, кто это снимал, и мне рассказали, что фотографией увлекался учитель физики и труда Александр Филаретович Дудин. Мне показали разрушенный дом, где он когда-то жил. Я туда залезла, два часа копалась в птичьем дерьме, выудила 17 пленок и отсканировала их.»

«Этот фотограф успел запечатлеть пик советской жизни района, когда там еще были колхозы, совхозы, столовые, фельдшерские пункты и так далее. Этот куст из 13 деревень насчитывал тогда больше трех тысяч жителей, а сейчас там их осталось всего пятьдесят.»

«С этого момента я поняла, что на данном этапе жизни мне гораздо интереснее изучать старые архивы, чем самой снимать нынешние пластиковые окна, железные крыши и заборы из профлиста. И я погрузилась в исследование архивов.»

«Раньше я приезжала в деревню на пару недель из города или вообще из-за границы и в усиленном режиме что-то быстро снимала. Теперь я здесь живу.»

Там, где я живу постоянно, заброшки преобладают над живой жизнью.

«Очень много опустевших территорий, брошенных деревень с огромными домами, где с фотографий на стенах смотрят на тебя люди, чьи родственники умерли или уехали в город, бросив все это. На прогнивших полах — россыпи писем и старых фотографий, в покрытом плесенью чемодане — несколько пленок... Все это мы тщательно собираем.»

«Даже если это похороны или поминки, они все равно наполнены жизнью»

Зачем собирать эти находки? В чем их ценность?

«Это часть истории, и если ты тут живешь постоянно, то уже не можешь от этого абстрагироваться. По крайней мере я не могу.»

Но ведь эти фотографии, пленки, письма оказались не нужны даже тем, кто имеет к ним прямое отношение. Почему люди так легко расстаются со своей историей? Создается впечатление, что они не то что хранить ее и помнить, а наоборот — хотят поскорее обо всем забыть…

«Мне кажется, что людям в костромской глуши неудобна их память, неудобно принятие своей неустроенной и небогатой жизни. Для меня это прежде всего выражается отношением к своим домам. Там, где мы живем, люди много раз говорили мне, что они не хотят сохранять свои старинные дома, потому что они живут в XXI веке, они хотят поставить пластиковые окна и заделать все сайдингом, а вот старьем они наелись. А ведь люди в этих местах жили очень красиво.»

В заброшенных домах до сих пор стоит чудесная мебель: горки, буфеты, комоды, старинные кровати... Наблюдать, как на смену этому пришла IKEA, тяжело.

«Я начинаю их расспрашивать: «Это дом ваших родителей? Они в нем прожили жизнь, там были же фотографии, фотопленки — где они сейчас?» И мне отвечают: «А мы все это выбросили». Спрашиваю: почему? Ведь это память, три коробки пленок не займут много места. Они пожимают плечами и смотрят куда-то в пустоту.»

Возможно, это просто не очень образованные люди?

«В городе Галиче знакомый краевед, пожилой человек, позвонил и говорит: «Приезжай, у меня для тебя две коробки пленок». Я приезжаю и вижу, что это несчастная «Свема» чувствительностью 32 и 64 единицы, на которую мы все когда-то снимали.»

«Пленки принадлежали его соседу, главному технологу кранового завода в Галиче, человеку умному и образованному. Он и его брат снимали все детство, а потом их старый дом сломали, построили новый, пленки выкинули. Я их отсканировала, а там совершенно прекрасная жизнь Галича 1970-1980-х годов. Видно, как строятся новые пятиэтажки на фоне исторической Рыбной слободы, во что люди одеваются, чем занимаются, чем гордятся, как праздники отмечают, свадьбы, похороны… Все очень интересно, фактурно.»

«Мы встретились с автором этих фотографий — интеллигентный мужчина. Смотрим сканы. «Да, — говорит, — это я, вот там стою, а это мой брат. Ух ты, здорово! Это мой дедушка, у меня его фотографий не осталось». Спрашиваю: почему же тогда выбросили? Он смотрит как-то сквозь меня: «А чего с ними делать?» Вроде современные люди, знают, что есть сканирование, можно отдать пленки оцифровать, это все давно уже есть. Но люди не видят в этом необходимости, и все это уходит глубже — в общее неприятие своей памяти.»

«Пионерия — это лучшее, что было в жизни всех этих женщин»

Понятно, что люди могли устать от неустроенности, от бедности, но ведь на этих снимках они совершенно не выглядят несчастными. На фотографиях нет горя, нужды, убогости, наоборот — они веселые, улыбаются, смеются, чудят, дурачатся… Глядя на них, мы говорим: какая замечательная у них была жизнь!

«Это действительно так. Фотографии 1950-1980-х годов полны жизни. И даже если это похороны или поминки, они все равно наполнены жизнью. Люди жили колхозами, совхозами, предприятиями, культмассовыми мероприятиями, их возили на повышение квалификации — люди чувствовали свою нужность. Советский Союз работал в деревне, хотя он же ее и угробил. А потом наступил кризис. Люди почувствовали свою ненужность, стали массово уезжать, а те, кто остались и не смогли вырваться, как-то компенсируют это.»

Наверное, это разные вещи — веселье советского времени и то, что люди не хотят в этом жить материально.

А как же ностальгия? Сейчас же в большой моде идеализация жизни в СССР. И было бы естественно, наоборот, хранить то, что связывает их с прошлым. А на деле происходит совсем наоборот.

«Советский Союз действительно многими идеализируется и восхваляется, но как что-то абстрактное. У меня есть шикарнейшая история.»

«В мае 2022 года я приехала в Пыщугский район Костромской области, где мне нужно было решить один земельный вопрос. Это полнейшая глушь, депрессивнейшая. Тетушка из земельного комитета назначила встречу на 12 часов, но ровно в 12 мне говорят: «Придется подождать. Галина сейчас на репетиции».»

«Я сижу на первом этаже, а на втором раздается барабанный бой, слышны какие-то речовки, марши. Я ломаю голову: что это у нас? 1 мая уже было, до 7 ноября еще далеко...»

Минут через 40 спускаются тетушки из администрации, лет по 50-60, все в теле, в леопардовых кофточках, с пионерскими галстуками и барабанами.

«Среди них — моя Галина. Я спрашиваю: «Что это вы так задержались?» — А она мне с таким возмущением: «Екатерина, вы что! У нас же столетие пионерии!»»

«И я понимаю, что пионерия — это лучшее, что было в жизни всех этих женщин. Они скучают по тому времени. А что дед скидывал колокола с храмов или, наоборот, был репрессирован, потому что был зажиточным крестьянином и свои же соседи на него донесли, они не хотят помнить. Это неудобная память. Гораздо проще помнить абстрактное советское прошлое, абстрактно восхвалять его, а вот работать со своей личной памятью, сохранять свой дом, живя здесь, — это сложно.»

«Конечно, мне проще, у меня нет этого тяжелого деревенского наследия. Мы приезжаем, видим чудесные красивые дома и хотим их сохранить, а местные нам говорят: «Зачем вы это старье ремонтируете, оно же древнее, все рассыпается! Проще купить материалы в 'Леруа Мерлен' и построить новое». Ну, вот так это работает.»